Неточные совпадения
Если ему и снятся
тяжелые сны и стучатся в сердце сомнения, Ольга, как ангел, стоит на страже; она взглянет ему своими светлыми глазами в лицо, добудет, что у него на сердце, — и все опять тихо, и опять
чувство течет плавно, как река, с отражением новых узоров неба.
Maman играла второй концерт Фильда — своего учителя. Я дремал, и в моем воображении возникали какие-то легкие, светлые и прозрачные воспоминания. Она заиграла патетическую сонату Бетховена, и я вспоминал что-то грустное,
тяжелое и мрачное. Maman часто играла эти две пьесы; поэтому я очень хорошо помню
чувство, которое они во мне возбуждали.
Чувство это было похоже на воспоминание; но воспоминание чего? казалось, что вспоминаешь то, чего никогда не было.
— Входить во все подробности твоих
чувств я не имею права и вообще считаю это бесполезным и даже вредным, — начал Алексей Александрович. — Копаясь в своей душе, мы часто выкапываем такое, что там лежало бы незаметно. Твои
чувства — это дело твоей совести; но я обязан пред тобою, пред собой и пред Богом указать тебе твои обязанности. Жизнь наша связана, и связана не людьми, а Богом. Разорвать эту связь может только преступление, и преступление этого рода влечет за собой
тяжелую кару.
Первое впечатление, которое производил на вас вид этого человека, было
чувство какой-то грубой,
тяжелой, но неотразимой силы.
Казалось, в нем созревало какое-то решение, которое его самого смущало, но к которому он постепенно привыкал; одна и та же мысль неотступно и безостановочно надвигалась все ближе и ближе, один и тот же образ рисовался все яснее и яснее впереди, а в сердце, под раскаляющим напором
тяжелого хмеля, раздражение злобы уже сменялось
чувством зверства, и зловещая усмешка появлялась на губах…
Самгин слушал ее
тяжелые слова, и в нем росло, вскипало, грея его,
чувство уважения, благодарности к этому человеку; наслаждаясь этим
чувством, он даже не находил слов выразить его.
Он встал, хотел сойти к реке, но его остановило
чувство тяжелой неприязни к Туробоеву, Лютову, к Алине, которая продает себя, к Макарову и Лидии, которые не желают или не умеют указать ей на бесстыдство ее.
Голос ее, который вдруг было возвысился, остановился. Ручьи слез покатились по бледному лицу. Какое-то
тяжелое, полное жалости и грусти
чувство сперлось в груди парубка.
Самое
тяжелое для него было то, что к этому
чувству стыда и виноватости примешивалось еще непреодолимое
чувство отвращения и ужаса.
«А вдруг всё это я выдумал и не буду в силах жить этим: раскаюсь в том, что я поступил хорошо», сказал он себе и, не в силах ответить на эти вопросы, он испытал такое
чувство тоски и отчаяния, какого он давно не испытывал. Не в силах разобраться в этих вопросах, он заснул тем
тяжелым сном, которым он, бывало, засыпал после большого карточного проигрыша.
Пока она молилась, он стоял погруженный в мысль о ее положении, в
чувство нежного сострадания к ней, особенно со времени его возвращения, когда в ней так заметно выказалось обессиление в
тяжелой борьбе.
Вдруг впереди меня послышался треск сучьев, и вслед за тем я услыхал чьи-то шаги. Кто-то шел мерной
тяжелой походкой. Я испугался и хотел было уйти назад, но поборол в себе
чувство страха и остался на месте. Вслед за тем я увидел в кустах какую-то темную массу. Это был большой медведь.
Отец опять тяжело вздохнул. Я уже не смотрел на него, только слышал этот вздох, —
тяжелый, прерывистый, долгий… Справился ли он сам с овладевшим им исступлением, или это
чувство не получило исхода благодаря последующему неожиданному обстоятельству, я и до сих пор не знаю. Знаю только, что в эту критическую минуту раздался вдруг за открытым окном резкий голос Тыбурция...
А. И. Герцена.)] хозяин гостиницы предложил проехаться в санях, лошади были с бубенчиками и колокольчиками, с страусовыми перьями на голове… и мы были веселы,
тяжелая плита была снята с груди, неприятное
чувство страха, щемящее
чувство подозрения — отлетели.
Да, чем дальше подвигаюсь я в описании этой поры моей жизни, тем
тяжелее и труднее становится оно для меня. Редко, редко между воспоминаниями за это время нахожу я минуты истинного теплого
чувства, так ярко и постоянно освещавшего начало моей жизни. Мне невольно хочется пробежать скорее пустыню отрочества и достигнуть той счастливой поры, когда снова истинно нежное, благородное
чувство дружбы ярким светом озарило конец этого возраста и положило начало новой, исполненной прелести и поэзии, поре юности.
Из всего этого
тяжелого морального труда я не вынес ничего, кроме изворотливости ума, ослабившей во мне силу воли, и привычки к постоянному моральному анализу, уничтожившей свежесть
чувства и ясность рассудка.
По мере удаления от предметов, связанных с
тяжелыми воспоминаниями, наполнявшими до сей поры мое воображение, воспоминания эти теряют свою силу и быстро заменяются отрадным
чувством сознания жизни, полной силы, свежести и надежды.
Привалов слушал эту горячую прочувствованную речь со смешанным
чувством удивления и
тяжелого уныния.
Наступила
тяжелая пауза; все испытывали то неловкое
чувство, которое охватывает людей, давно не видавших друг друга. Этим моментом отлично воспользовалась Хиония Алексеевна, которая занимала наблюдательный пост в полутемном коридорчике. Она почти насильно вытолкнула Надежду Васильевну в гостиную, перекрестив ее вдогонку.
Потом, когда турок уехал, девушка полюбила Пищикова за его доброту; Пищиков женился на ней и имел от нее уже четырех детей, как вдруг под сердцем завозилось
тяжелое, ревнивое
чувство…
Причин для такого черничества в
тяжелом складе народной жизни было достаточно, а на первом плане, конечно, стояло неудовлетворенное личное
чувство.
Я замечаю, как все больше начинаю привыкать к страданиям больных, как в отношениях с ними руководствуюсь не непосредственным
чувством, а головным сознанием, что держаться следует так-то. Это привыкание дает мне возможность жить и дышать, не быть постоянно под впечатлением мрачного и
тяжелого; но такое привыкание врача в то же время возмущает и пугает меня, — особенно тогда, когда я вижу его обращенным на самого себя.
С
тяжелым и нерадостным
чувством покидал я нашу alma mater [Дословно: «мать-кормилица» (лат.); так называют высшее учебное заведение лица, его окончившие.
Когда я читаю о дикарях, об их выносливости, о тонкости их внешних
чувств, меня охватывает
тяжелая зависть, и я не могу примириться с мыслью, — неужели, действительно, необходимо и неизбежно было потерять нам все это?
Я присматривался к нему с
тяжелым, неприязненным
чувством; это был у них второй ребенок, — значит, он знал, что жене его предстоят все эти муки, и все-таки пошел на это…
На следующий день, с
тяжелой головой и с скверным
чувством на душе, я шел купаться и зашел за одним из товарищей, жившим в казенном здании, соседнем с гимназией.
После девяти часов я вышел из дому и стал прохаживаться. Была поздняя осень. Вода в прудах
отяжелела и потемнела, точно в ожидании морозов. Ночь была ясная, свежая, прохладный воздух звонок и чуток. Я был весь охвачен своим
чувством и своими мыслями.
Чувство летело навстречу знакомой маленькой тележке, а мысль искала доказательств бытия божия и бессмертия души.
Выходя на ту сторону моста, почти каждый солдат снимал шапку и крестился.* Но за этим
чувством было другое,
тяжелое, сосущее и более глубокое
чувство: это было
чувство, как будто похожее на раскаяние, стыд и злобу.
Наконец, там жизнь стараются подвести под известные условия, прояснить ее темные и загадочные места, не давая разгула
чувствам, страстям и мечтам и тем лишая ее поэтической заманчивости, хотят издать для нее какую-то скучную, сухую, однообразную и
тяжелую форму…
Предчувствие
тяжелой борьбы между
чувством и долгом рисовало ей мрачные картины будущего.
Этот залп был последним воспоминанием Василия Васильевича. Какое-то горькое
чувство презрения к самому себе охватило его. Он, не поднявший ни на кого руки, уже сделался братоубийцей. Это роковое сознание
тяжелым свинцом залегло в его мозгу.
Павел потупился:
тяжелое и неприятное
чувство пошевелилось у него в душе против отца; «никогда не буду скуп и строг к людям!» — подумал он.
— Всецело?.. Нет, Мари! — воскликнул Вихров, и потом, заметно сделав над собой большое усилие, он начал негромко: — Я без самого
тяжелого, самого уязвляющего, оскорбляющего меня
чувства, не могу себе вообразить минуты, когда вы принадлежите кому-нибудь другому, кроме меня!
Он хотел вечер лучше просидеть у себя в номере, чтобы пособраться несколько с своими мыслями и
чувствами; но только что он поприлег на свою постель, как раздались
тяжелые шаги, и вошел к нему курьер и подал щегольской из веленевой бумаги конверт, в который вложена была, тоже на веленевой бумаге и щегольским почерком написанная, записка: «Всеволод Никандрыч Плавин, свидетельствуя свое почтение Павлу Михайловичу Вихрову, просит пожаловать к нему в одиннадцать часов утра для объяснения по делам службы».
Вихров ехал к Абрееву с весьма
тяжелым и неприятным
чувством. «Как-то примет меня этот барчонок?» — думал он.
Конечно, она страдала в этом случае, как мать, отражением сыновнего недуга и мрачным предчувствием
тяжелого будущего, которое ожидало ее ребенка; но, кроме этих
чувств, в глубине сердца молодой женщины щемило также сознание, что причина несчастия лежала в виде грозной возможности в тех, кто дал ему жизнь…
В другой раз Лаврецкий, сидя в гостиной и слушая вкрадчивые, но
тяжелые разглагольствования Гедеоновского, внезапно, сам не зная почему, оборотился и уловил глубокий, внимательный, вопросительный взгляд в глазах Лизы… Он был устремлен на него, этот загадочный взгляд. Лаврецкий целую ночь потом о нем думал. Он любил не как мальчик, не к лицу ему было вздыхать и томиться, да и сама Лиза не такого рода
чувство возбуждала; но любовь на всякий возраст имеет свои страданья, — и он испытал их вполне.
Марья Дмитриевна пустилась в описание своих забот, стараний, своих материнских
чувств. Лаврецкий слушал ее молча и вертел в руках шляпу. Его холодный,
тяжелый взгляд смутил разболтавшуюся барыню.
И торопливо ушла, не взглянув на него, чтобы не выдать своего
чувства слезами на глазах и дрожью губ. Дорогой ей казалось, что кости руки, в которой она крепко сжала ответ сына, ноют и вся рука
отяжелела, точно от удара по плечу. Дома, сунув записку в руку Николая, она встала перед ним и, ожидая, когда он расправит туго скатанную бумажку, снова ощутила трепет надежды. Но Николай сказал...
И народ бежал встречу красному знамени, он что-то кричал, сливался с толпой и шел с нею обратно, и крики его гасли в звуках песни — той песни, которую дома пели тише других, — на улице она текла ровно, прямо, со страшной силой. В ней звучало железное мужество, и, призывая людей в далекую дорогу к будущему, она честно говорила о тяжестях пути. В ее большом спокойном пламени плавился темный шлак пережитого,
тяжелый ком привычных
чувств и сгорала в пепел проклятая боязнь нового…
Но
тяжелое это
чувство отступало далеко на задний план перед ошеломляющим впечатлением, которое на меня произвела статья Михайловского по существу — по характеру его отношения к моей героине Наташе.
Если бы он был знаток человеческой природы, он прочел бы на нем в одну минуту начало ребяческой страсти к балам, начало тоски и жалоб на длинноту времени до обеда и после обеда, желанья побегать в новом платье на гуляньях,
тяжелые следы безучастного прилежания к разным искусствам, внушаемого матерью для возвышения души и
чувств.
Когда давит
тяжелая работа и нужда, когда боль свербит, когда тревога сжимает сердце, то
чувство у нас такое, что не может быть ничего лучше жизни без труда, в покое, обеспеченности, достатке и мире.
Под
тяжелой рукою бездушной Кабанихи нет простора ее светлым видениям, как нет свободы ее
чувствам.
Иван Иваныч и Буркин испытывали уже
чувство мокроты, нечистоты, неудобства во всем теле, ноги
отяжелели от грязи, и когда, пройдя плотину, они поднимались к господским амбарам, то молчали, точно сердились друг на друга.
Все было то же, только все сделалось меньше, ниже, а я как будто сделался выше,
тяжелее и грубее; но и таким, каким я был, дом радостно принимал меня в свои объятия и каждой половицей, каждым окном, каждой ступенькой лестницы, каждым звуком пробуждал во мне тьмы образов,
чувств, событий невозвратимого счастливого прошедшего.
Она видит обрюзглого молодого человека, который смотрел на нее давеча из коляски, видит его волнистые белокурые волосы и переживает
тяжелое, томительное
чувство странной зависти за свое существование.
Хвалынцев чувствовал, что относительно Татьяны у него не чиста совесть, а чем дольше тянутся эти проволочки, тем не чище и
тяжелее становится на совести, но признаться в этом самому себе, беспощадно обнажить перед собою это нехорошее
чувство, назвать его настоящим именем у него духу не хватало.
Теперь, казалось ей, был отыскан хоть призрак какого-нибудь дела: книга все же представляла некоторое отвлечение oт
тяжелых дум и гнетущего
чувства.
Когда о Королеве Марго говорили пакостно, я переживал судорожные припадки
чувств не детских, сердце мое набухало ненавистью к сплетникам, мною овладевало неукротимое желание злить всех, озорничать, а иногда я испытывал мучительные приливы жалости к себе и ко всем людям, — эта немая жалость была еще
тяжелее ненависти.